Журнал "Одесса" 04'96

* * *

Не было грусти, прохлады, листвы, -
две склоненные головы.
Старый ухоженный сад им дан, -
пруд замирающий и обман
вечного лета.

Но с высоты, взирая на это,
вижу, как неразумен план,
выход из лабиринта там
еле намечен.
И сам роман
небезупречен.

* * *

Сейчас пойму, валяясь на тахте,
как надо жить.
Вот-вот откроет знанье
мне дверь, - и очумевшей маяте
придет конец. Такое вот признанье
из уст моих выдерживает Пруст.
И тянет холодом из мировой копилки,
и безобразны все мои ухмылки...

СВИДАНИЕ

Что это? Двери стоят раскрыты.
Kак ожидание потемнело...
Ветер в соломе. Ходы прорыты.
Гибнет земля, оживает тепло.

Взоры, как воры, впились в пустоты
окон, дверные проемы, щели.
Мерзкий рассудок толкует, что ты
должен сказать, - орет, как в пещере.

Осыпи глины, песка, - ты наспех
сконструирован, покорен, возвышен.
Мокрым лицом прижимаюсь к маске.
Идол, качнувшись ко мне, не дышит.

* * *

Велосипед мелькает,
попадая в кадр,
кружит по городу
и снова заезжает.
Ребенок мой,
прозрачный Божий дар,
меня из сумрака
звонками вырывает.
Его велосипед,
меня - его звонки...
А кто-то бережно
берет за уголки
улыбку и звонок,
и камешек, и вздох
попеременно - в свет
и темень окунает.

* * *

Эй, девочка! Сними со стен
разрушенного дома
портрет родителей. Их тень
ты спрячешь от погрома.

* * *

Скучный вечер замолчал.
Под горой кусты остались,
покатались и распались,
растворились в молоке.
Ночь - со свечкою в руке.

* * *

Полюбишь меня?
Я - твой тайный двойник,
я тоже умру, не состарясь.
А встреча - как жизнь,
как последний родник.

* * *

Ластился либо лип
лоб к осторожной ладони,
сумрак цветущих лип
пробирался по склону.
Вечер менял цвета.
Это моя мечта -
радостно приближалась,
радужно искажалась.

ПЕРЕД ЗЕРKАЛОМ

Получено письмо. Письмо, а не открытка.
Не стала темою крутящаяся пыль, -
и зеркало следит за страстной читкой
письма из прошлого. Сегодняшняя быль
стекла разрушилась, улыбка проступает.
Рисунок выполнен, глаза глядят тепло, -
рисунок выполнен, ресницы, не слипаясь,
распахнуты, и время жить - пришло.
О, неизвестная, как выразить твой образ?
О, лживая и вечная, смотри -
и радуйся себе, разучивая робость,
впитай ее, как пыль, и, как пыльцу, - бери.
Мне, слабоумной, подари усталость
из снов твоих, где дорог каждый миг,
в ознобе и тоске моя хлопочет старость.
Ты взгляд перевела. Мой взор тебя настиг.

ДОМ

Он изогнулся и назвался "клюшкой".
Вот приподнимется и тронет воздух...
Но нет, - как опрокинувшийся мост, -
лежит и греет бок. Архитектура роста.
И медленною вечною просушкой
белья он занят. И, скорее, прост,
чем безобразен, чем уныл, чем гол, -
и также просто в жизнь мою вошел,
как ты, негнущийся, как ты, прямоугольный,
с кирпичною накладкою в плечах, -
потоком стекол в солнечных лучах,
улыбкой оживляемый невольно.

* * *

Темно уже, и в этот час семья
теснится в комнате, и ссорится, и плачет,
и тени детские за кисеей маячат,
и дом плывет, как тяжкая ладья.

Не в тесноте причина той тоски,
и детям кажется, что темень входит в окна -
и на живое движутся пески,
и волны бьют, и дом плывет, продрогнув.

Весь мир плывет, и лучше будет там,
на южной стороне, где яблоки на ветках,
румянец на щеках и, верный всем ветрам,
тропический мираж, и от москитов сетки.

На южной стороне их ждут, накрыв на стол,
игрушки выставив, коробки и альбомы,
чудесные друзья, и кто бы ни пришел,
все будет хорошо. И ночь плывет по дому.