Журнал "Одесса" 04'96
пер. Якорный
Порог боли
В этом году Всемирный клуб одесситов издает книгу воспоминаний "Мастер Никитин". Она посвящается Вадиму Николаевичу Никитину. Блестящему капитану, красивому мужчине, умнице, чье имя стало легендой задолго до его смерти. Он знал славу и предательство, победы и поражения. Его любили женщины и уважали мужчины. Его друзья прощали ему недостатки - это было не трудно, недостатков было мало. Его враги ненавидели за достоинства, и это было нетрудно: достоинствами он обладал с лихвой.
Вадима Никитина не стало пять лет назад. Последние годы жизни были годами тяжелых испытаний. Его публично судили и потихоньку извинились через много лет - суд его оправдал.
В Одессе нет улицы, названной именем Никитина, это несправедливо, но естественно - город его не защитил. Нет и пассажирского лайнера, названного этим гордым именем, и это тоже можно объяснить - пароходство, бывшее в те времена мощной судоходной компанией, предало своего капитана. Но остались люди, хорошо знавшие Вадима Николаевича, - их памятью написана эта книга. Памятью о человеке гордом, сильном, достойном. Человеке, которого не смогла сломать СИСТЕМА. Он до последнего часа оставался самим собой и умер на капитанском мостике во время швартоввки. Остановилось сердце.
Мне посчастливилось. Я познакомилась с Вадимом Николаевичем Никитиным в те времена, когда он был капитаном на "Аджарии". Мой родной брат после окончания "вышки" был направлен на это судно четвертым помощником. С этого времени "папа", как называл его экипаж, вошел в нашу семью.
Это сейчас я понимаю, что был Никитин тогда в общем-то совсем молодым человеком. Но те, кто хоть раз видел Вадима Николаевича, меня поймут - для совсем еще молоденькой девчонки он был почти полубогом: большой, строгий и очень красивый, в общем - совсем недоступный, непонятный. Годы шли. Я взрослела, Вадим Николаевич не старел. Я узнала, что он может быть веселым и общительным, интересным собеседником и шутником. К сожалению, жизнь распорядилась так, что мне пришлось увидеть Никитина не только в блеске ума и капитанской формы...
После "Аджарии" была "Одесса" - любимица Вадима Николаевича и всего экипажа. Ей были действительно просто-таки фанатично преданы все. Это судно стало судьбой для многих. И вызывая восторг у команды, она не оставляла равнодушными туристов. Я помню публикации в американской прессе, которые привезли из первых рейсов, встречу на морвокзале с цветами и праздничными транспарантами, когда "Одесса" вернулась в родной порт, победив и покорив американцев. Казалось, что эта блестящая дорога не кончится никогда, что "одесская" сказка продлится вечно. Я была слишком наивна.
Уже на берегу, затравленный и чуть ли не подведенный под расстрел, Никитин оставался таким же красивым и могучим. Я хорошо помню, что в те времена меня не раз посещала мысль: ну зачем ему это надо? В конце концов, суд он выиграл, все обвинения сняты, даже в партии восстановили. Ну и плюнул бы на все, жил бы как все люди. Но уже тогда мне было ясно - высказать эту мысль вслух означало предать. Предать и потерять Вадима Николаевича как старшего товарища (я не рискую назвать его другом, хотя для меня это было бы очень лестно) навсегда.
Кстати, о партии. Это ведь теперь смешно вспоминать - ну исключили и черт с ними. Но мы очень забывчивы - так можно сказать сегодня. А в то время человек, уважавший себя, так просто отнестись к этому не мог. Ведь исключение не только ставило крест на карьере. Оно рождало чувство выброшенности из жизни. Хотя, конечно, смотря у кого. Никитина волновала прежде всего, конечно, не карьера. С несправедливой выброшенностью он смириться не мог. Он вообще многого не мог, как, наверное, каждый по-настоящему сильный человек. Ну, скажите, кому сейчас придет в голову, зарабатывая колоссальные деньги - пусть не фирме, а государству, не брать свои законные проценты? Никитин никаких процентов брать не мог, по-моему, он и сейчас бы их не брал. Память - странная штука. Всплывают какие-то отрывочные воспоминания, казалось бы, вовсе несерьезные, но если вдуматься...
Ну вот, например. У него был любимый пес - Баруд. Помню, его жена, Лена, рассказывала, что, когда Вадим Николаевич уезжал в Москву на операцию, произнес последнюю фразу: "Береги Баруда". Лена берегла. А когда пес умер - это была страшная трагедия в семье.
Похоронили близкого друга. Вадим Николаевич долго не хотел брать другую собаку - Баруда не заменит никто. Но прошло время, и как-то, выйдя в скверик возле дома, я встретила Вадима Николаевича. Рядом с ним бежал черный пушистый ком. Комом оказался Арно.
- Ты понимаешь, он последний в выводке остался. Говорили, что-то у него с лапами не так, вот и не забрал никто. Жил там как беспризорник, неухоженный. Я как увидел его, сразу понял - возьму.
С Арно, вероятно, действительно обращались не лучшим образом. Уже будучи достаточно большим щенком, он всех боялся, собак в том числе. Была зима, и мы оказались опять вместе на прогулке со своими псами. У Никитина огромный, но еще молодой Арно - овчарка, а у меня пудель - Артоша. Собаки встречались уже не первый раз, но мой Артоша вообще индивидуалист, особенно ни с кем не дружит, гуляет сам по себе. И вдруг на Арно бросилась другая овчарка. Дело решалось в секунды, хозяин чужой собаки был далеко. И мой пудель бесстрашно бросился наперерез нападавшей. И не просто бросился, а рыча, как настоящий боевой пес. И видимо, ошалев от такой наглости, или уж не знаю почему, но большая собака поджала хвост.
- Ну ты, Артоша, кореш... - только и мог сказать Вадим Николаевич. Вот это "кореш" было очень важно для Никитина. Он вообще ценил человеческое общение, а уж дружбу ставил на очень высокую ступень человеческих отношений.
А еще помню, как летним жарким днем мы ехали с Никитиным в его "Жигулях". Ехали в пароходство отвезти какие-то очередные объяснения. И вдруг Никитин произнес:
- Высадить бы тебя сейчас из машины, разогнаться - и в столб, чтоб в лепешку.
Я на секунду просто одеревенела, а потом нашлась:
Вадим Николаевич улыбнулся:
- Не бойся, шучу.
Он не шутил. Просто на людях свою боль, отчаяние проявлял редко, практически, никогда не проявлял.
А как он бегал кроссы, да еще и по песку. А ну-ка, дорогие сограждане, миллион раз дающие зарок делать зарядку? А ведь он ночами не спал и в таком режиме жил годы.
- Не буду бегать - умру, - говорил он и каждый день бежал.
Путаются годы, события, и вспоминаю я совсем не в хронологическом порядке. Помню, встречали мы Новый год большой компанией у моего брата. Это были уже черные времена. Ну, собрались, стол был накрыт, только расселись, только по бокалу шампанского выпили,- и вдруг Никитин говорит:
И что вы думаете - убрали. И еще как весело плясали - я не припомню такого веселого Нового года. А Никитин три сорочки поменял, так отплясывал.
Первый суд, как и положено, был районным. Как сейчас вижу - небольшой группой стоим мы перед обшарпанной дверью, ждем вызова. А время жаркое. Метрах в пятидесяти будка с газированной водой. Ждали долго. Вадим Николаевич отошел - воды напиться. Только до будки добрался - тут девушка в дверях:
Мы - кричать ему, руками махать - зовут. Я до конца дней своих буду помнить, как он бежал эти пятьдесят метров. Не знаю слов, которые могли бы передать эту картину - красивый, гордый, честный человек бежал, бежал туда, где его будут мучить, оскорблять. А потом сам суд. Вадим Николаевич был, казалось, совершенно спокоен. И только время от времени возмущенно кивал головой. Ужас состоял в том, что все, и те, кто обвинял его, и те, ко защищал, понимали, не могли не понимать, что он ни в чем не виновен. Но произносились слова, выносились решения - на моих глазах уничтожался Человек. Безграмотно и спокойно.
Я мало верю в столь модную сейчас мистику, но Никитин знал, что не вернется из своего последнего рейса. Мы встретились в том же сквере, гуляли с теми же собаками. Через два дня Вадим Николаевич улетал. Увидев меня, он очень обрадовался и вдруг сказал:
- Ну вот, Бог посылает мне всех, кого я люблю. Попрощаться. Я уже не вернусь.
Я стала что-то лепетать о том, что все глупости, что дела поправились, что мы еще выпьем шампанского за приход. Вадим Николаевич меня обнял, улыбнувшись своей совершенно неподражаемой улыбкой, сказал:
- Ну, ладно, ладно. Прощай...
Мы больше никогда не пили шампанского, мы больше никогда не встретились - он не вернулся.
Я и сейчас иногда думаю - ну зачем ему все это было нужно. Жил бы себе, как все.
И тут же понимаю - это был бы уже не Никитин. Он многого не мог, например - жить, как все.
Юлия ЖЕНЕВСКАЯ
к путеводителю по "Одессе" №4, 1996
